/
КонтактыО проекте Блог
Galaktika

Вход | Регистрация


Запомнить меня
Забыли пароль?

 

  ПОИСК


 
 

 

Великое удаление - 2

Наземный экспериментальный комплекс (НЭК), в котором был смонтирован прототип тяжелого межпланетного корабля, размещался на территории нашего Института медико-биологических проблем АН СССР (ИМБП) в тщательно охраняемом громадном корпусе, похожем на авиационный ангар. Под стать этому «ангару», за забором Института действительно располагалось летное поле – Ходынское.

Дитя Королева

Летом 1971 года, 10 августа, когда Марс поравнялся с Землей в очередном противостоянии, в НЭКе провели первый комплексный эксперимент продолжительностью 50 суток (командир – Владимир Корсаков, бортинженер – Юрий Климентов, бортврач – Геннадий Пожарский).

Моделировался фрагмент перелета по траектории к Марсу и ряд связанных с ним экстремальных воздействий. В печати об этом важнейшем, очень трудном эксперименте не сообщалось. Полученные результаты были уникальны. Готовились к новым испытаниям, участником которых предстояло стать мне.

В конце февраля 1974 года кандидаты в группу испытателей НЭКа прошли углубленное обследование в клиническом отделе института. Было сформировано два экипажа – основной и дублирующий. Меня назначили бортврачом в основной экипаж, которому предстояло подготовить и провести 60-суточный эксперимент, моделирующий полет тяжелого корабля с тремя космонавтами на борту (отечественный рекорд длительности реального полета составлял тогда 24 суток).

Надо сказать, что в заметках Сергея Павловича Королева, относящихся к 1962 году, между аббревиатурами ТМК (тяжелый межпланетный корабль) и ТОС (тяжелая орбитальная станция) был проставлен знак равенства. И значит, несмотря на всю специфику, предстоящие в НЭКе эксперименты были подготовкой не только марсианских, но и орбитальных экспедиций.

Замечу также, что еще на рубеже 60-х годов в ЦКБЭМ (впоследствии – НПО «Энергия») Королев создал специальный проектный отдел по тематике ТМК, идейным вдохновителем которого был его соратник Михаил Тихонравов, внесший большой вклад в проектирование схемы ракеты Р-7 и в обоснование ее использования для запуска первого искусственного спутника Земли.

Инициалы Михаила Клавдиевича Тихонравова совпадали с условным обозначением курируемого им проекта – «ТМК». И если аббревиатура «АНТ» напоминала о творениях авиаконструктора Андрея Николаевича Туполева, о его самолетах, ведомых экипажами Чкалова и Громова, то сокращение «ТМК» будило в нас «воспоминания о будущем» и предчувствие грандиозных путешествий по просторам Солнечной системы.

Конец романтического энтузиазма

…Навалились весьма плотные нагрузки, связанные с подготовкой к эксперименту. Дни спрессовались в сплошную вереницу. В сжатые сроки мы проходили, по сути, краткий курс общекосмических тренировок, который в Центре подготовки космонавтов занял бы один-два года. Забегая вперед, скажу, что врачи из отряда ИМБП, Поляков и Потапов, приступили к общекосмической подготовке в ЦПК только в 1979 году. (Под влиянием нашумевших событий в Кампучии к этой паре наших институтских космонавтов, добрых и улыбчивых ребят, приклеилось тогда мрачно-юмористическое прозвище «Пол Пот».)

Циклограмма подготовки включала ознакомление с основными системами и агрегатами корабля, овладение методиками контроля и исследования, по которым предстояло работать на борту, съем фоновых данных, характеризующих исходное состояние организма испытателей. Был очень большой объем психологических и психофизиологических исследований, нацеленных на то, чтобы зарегистрировать достоверный «предполетный» уровень работоспособности испытателей и затем проследить его динамику в ходе «полета», а также оценить совместимость членов экипажа – и друг с другом, и с машиной ТМК.

Я начинал понимать, почему именно меня выделили из числа других врачей, претендовавших на участие в экспериментах. Дело в том, что в космонавтике совершался переход от кратковременных к длительным полетам. Это обусловило стратегический сдвиг в структуре медицинского контроля и медицинских исследований на борту.

В период романтического энтузиазма, когда соприкосновения с космосом были кратковременными, не дольше недели-двух, было вполне достаточно качественного заключения, основанного на анализе базовых физиологических показателей (ЭКГ, пневмограмма и др.): «пациент скорее жив, чем мертв».

Теперь же начинался период долгой и трудной черновой работы, борьбы за постоянное (в течение месяцев и даже лет!) пребывание и эффективную работу на околоземных и, в близкой, как казалось, перспективе, – на межпланетных орбитах.

Чисто физиологические методы становились явно недостаточными для контроля, количественной оценки, обеспечения и прогнозирования уровня общей и профессиональной работоспособности космонавта в длительном полете. Что толку, если на трассе перелета человек уцелеет, но от нервного стресса, недосыпания и переутомления при подлете к Марсу превратится в выжатый лимон? Что этот изможденный невротик сможет увидеть, воспринять, исследовать?

Межпланетная экспедиция, если она потечет по такому неблагоприятному сценарию, попросту лишается смысла. Поэтому на авансцену вышла моя специальность – «психофизиология труда в спецусловиях».

Испытание на прочность

Нужно было не просто дать космонавтам возможность выжить, а создать медико-биологические и психологические предпосылки для длительного и плодотворного труда человека в космосе. На решение этой проблемы были направлены основные усилия коллективов, готовивших эксперименты в НЭКе.

Показательно, что медицинским руководителем эксперимента был назначен профессор Вячеслав Мясников, отвечавший в Институте за развитие психофизиологии. Ответственным врачом стал Валентин Некрасов – врач экипажей первых советских луноходов. Некрасов знал проблему эмоционального стресса изнутри. Он «держал свою руку» на пульсе оператора, сводившего «Луноход-1» по трапу посадочной ступени в долину Моря Дождей. И пульс находящегося на земле космического «водителя» достигал 170 ударов в минуту!

В разговоре со мной Некрасов как-то вспомнил, что сильным фактором эмоционального напряжения для операторов лунных самоходных аппаратов было так называемое коммутационное запаздывание ответного сигнала с Луны, подтверждавшего выполнение данной команды. Пауза достигала 2,5 секунд.

При диалоге Земли с экипажем марсианской экспедиции пауза между вопросом и ответом может затянуться до 10–15 минут. Простые житейские наблюдения, да и результаты психолингвистических экспериментов, наводили на мысль, что сам по себе такой режим диалога, особенно если он посвящен жизненно важным темам, провоцирует стрессовое состояние.

Но одно дело, когда в земных условиях твой собеседник медлит с ответом (проявляя отстраненность или пренебрежение, отчужденность или враждебность), и совсем другое, когда ты, как глотка кислорода, ждешь срочного ответа с Земли, а он долетает до твоего затерянного в пространстве корабля через десяток томительных минут.

Однажды Некрасов, что называется, «раскололся», выдав служебную тайну: в циклограмме сеансов связи и нашего эксперимента предполагалось, что неожиданно для испытателей возникнет нарастающее запаздывание, как бы по мере «удаления» нашего корабля от Земли.

Беседа с Валентином Некрасовым о запаздывании радиосигнала навела меня на размышления о грандиозных расстояниях, к преодолению которых мы готовились. Войдя в свою квартиру, я прикинул ее размеры: не более 13 метров по диагонали от угла до угла. Пусть это будет Земля с ее диаметром около 13 тыс. км. Значит, масштаб 1:1 000 000.

Ну, а как далеко от Земли отстоит апогей орбитальной станции «Салют»? 400 км, что соответствует 40 см от моих окон – на расстоянии руки, вытянутой из форточки. А Луна? До нее менее 400 тыс. км. В моем масштабе – газетный киоск в 400 м от дома, у входа в метро. Не так уж далеко. А цель нашей работы Марс? В момент великого противостояния – за 55 млн. км. Соответственно, 55 км. Семиметровая поляна где-то в ночном лесу за Звенигородом.

Вот какой путь предстоит преодолеть до него, покинув уютную земную «квартирку».

На пороге космолета

«Какой же корабль сможет обеспечить этот круиз, и насколько же он должен отличаться от современных орбитальных станций типа «Салюта» и «Скайлэба»?» – думал я, засыпая. И еще не знал, что завтра мне суждено впервые увидеть этот корабль.

Только голова коснулась подушки, усталость взяла свое и я провалился в объятья крепкого сна. Спал я всегда хорошо, мог заставить себя быстро заснуть в любой обстановке, и этот навык оказался очень полезным (чтобы не сказать – спасительным) в будущих испытаниях. Наутро, как всегда, пришел в институт к 9:00 и узнал, что наконец-то получено разрешение на допуск в НЭК.

Вхожу в громадный зал, чуть ли не в половину футбольного поля. Гулкие звуки, огоньки электросварки под потолком. Застекленные балконы в три яруса вдоль стен, нависшие с четырех сторон над площадкой зала, как над ареной. Вдоль зала, заполняя его пространство, протянулось длиннющее тело, составленное из цилиндров разных диаметров – корпус ТМК.

Корабль окутан шлангами, кабелями. Окружен трапами, подмостками. Испещрен люками и иллюминаторами. Сверху по всей длине корпуса над кораблем навешен ряд контейнеров замысловатой формы со знаком «Радиация». Вдали, у торцевой стены, в неосвещенном конце зала, просматривается еще одно цилиндрическое тело, соединенное с первым под прямым углом.

Невысокий крепкий человек с окладистой черной бородой представляется: «Моя фамилия – Корсаков! Пройдем в объект».

Владимир Корсаков был сотрудником ЦКБЭМ – организации Сергея Королева. С 1959 года работал в проектном отделе, где завязывалась компоновка самого первого пилотируемого корабля, который еще не назвали «Востоком». Однажды, в самый разгар рабочего дня, он мечтательно стоял у макета, производя, по-видимому, впечатление праздношатающегося. Неожиданно появившийся Королев приказал молодому инженеру: «Залезай в кабину! И сиди до 18:00. Вылезешь – придешь ко мне в кабинет».

Корсаков выполнил распоряжение и по окончании пятичасовой отсидки прибыл к Королеву «на ковер». Но вместо разноса Королев стал расспрашивать его об особенностях компоновки кабины, пульта пилота, приборной доски, удобстве или неудобстве будущего рабочего места первого пилота-космонавта. За непредвзятую оценку Корсаков заслужил рукопожатие Главного конструктора.

Теперь вместе с ним я поднимался по боковому трапу. На штурвале опечатанной крышки люка – амбарный замок. Мой провожатый срывает печать, открывает замок, отвинчивает штурвал. Люк открыт. Снимаем ботинки, надеваем белоснежные бахилы. Проникаем в блок обитаемых отсеков и проходим из коридора в емкое пространство салона, в котором мог бы запарковаться правительственный лимузин.

Матовый свет струится из плафонов. Ноги утопают в коврах. Сводчатый потолок. По стенам два здоровенных дивана, обитых натуральной кожей. Три глубоких мягких кресла – тоже в сафьяновой обивке. В торцевой стене салона – полки из ценных пород дерева. Полуметровый экран. Выдвижной стол. Подобно капитану Немо, Корсаков повел меня по своему необычному кораблю.

Вслед за космическим Немо

Корсаков подвел меня к двери в дальнем конце салона. Еще раз окидываю взглядом это емкое пространство – своеобразную кают-компанию, где хорошо будет коротать экипажу долгие вечера на трассе Земля–Марс–Земля. Через люк-лаз проникаем в оранжерейный отсек – цилиндрический корпус трехметрового диаметра, перпендикулярный основной конструкции c длинным рядом реакторов для культивирования хлореллы.

Их устройство хорошо мне знакомо – они такие же, как аппараты, которые работали в месячном эксперименте лаборатории профессора Шепелева. Только подвод световых потоков решен иначе: здесь должны заблистать ослепительные солнечные лучи, подводимые извне, с внешней оболочки корпуса, и от параболических зеркальных концентраторов, направляющих лучи на изумрудного цвета взвесь хлореллы в питательной среде. Через реакторы с хлореллой компрессоры погонят воздух из блока обитаемых отсеков, и он, очищенный и обогащенный кислородом, вернется к экипажу – в салон и каюты.

Возвращаемся в блок обитаемых отсеков, пересекаем салон и вновь попадаем в коридор, куда входили из бокового люка. Напротив него – компактный санузел: туалет с тремя писсуарами, рассчитанными на невесомость (они снабжены вакуумными отсосами), душевая кабинка. Умывальник, стиральная машина.

На боковой переборке – большое зеркало. Далее – камбуз. Аккуратный кухонный стол с подсветкой. Электроплита с вытяжкой. Скороварки. На столе – накрахмаленные салфетки, а на дубовой панели над столом прикреплен самодельный плакатик с надписью: «Как полопаешь, так и потопаешь».

Снова длинный коридор, в котором могут разойтись два человека. По левую руку, одна за другой, напоминающие железнодорожные купе «СВ» три каюты членов экипажа: спальные места, стенные шкафы, вмонтированные столики. Диван в моей будущей каюте не такой мягкий, как у командира и бортинженера. Это универсальное хирургическое кресло.

Оно будет служить и для ночного отдыха в будущих нелегких экспериментах, и для обследований, а если потребуется – и лечения моих товарищей по экипажу. Во всю стену, до потолка – пульт бортового врача, похожий один к одному на пульт, устанавливаемый на подводном атомном ракетном крейсере последнего проекта. В каюте командира экипажа, за створками панелей – в миниатюре пульт управления всем нашим большим кораблем ТМК.

Источник:http://www.popmech.ru


« Назад

Хиты

В России начались испытания аппарата «Луна-25»
В России начались испытания аппарата «Луна-25»
Российские специалисты начали испытания аппарата «Луна-25» («Луна-Глоб»), который в 2019 году должен приступить к изучению спутника Земли. Об этом в ходе выставки Paris Air Show-2015 в Ле-Бурже РИА Новости сообщил представитель «Объединения имени Лавочкина», представившего там макет аппарата. 
Первый в истории частный спутник на солнечном парусе вышел на орбиту
Первый в истории частный спутник на солнечном парусе вышел на орбиту
Разработан и построен он был на деньги некоммерческого Планетарного общества США, объединяющего энтузиастов исследования дальнего космоса. 
Роскосмос отложил оглашение результатов расследования аварии «Прогресса»
Роскосмос отложил оглашение результатов расследования аварии «Прогресса»
Роскосмос продлил на неопределенный срок работу комиссии по расследованию причин произошедшей 28 апреля 2015 года аварии транспортного грузового корабля (ТГК) «Прогресс М-27М».