/
КонтактыО проекте Блог
Galaktika

Вход | Регистрация


Запомнить меня
Забыли пароль?

 

  ПОИСК


 
 

 

Идеология развития /  Новейшее мировоззрение /  К Новому мировому порядку  

К Новому мировому порядку

Конец «холодной войны» и биполярного деления мира снова поставил вопрос жизнеспособного международного права, укорененного в новом мировом порядке. Этот вопрос назрел еще перед Первой мировой войной, учитывая упадок ius publicum Europaeum в конце 19-го века, и всплыл снова после Второй мировой с поражением Третьего Рейха. Если считать, что политически 20-й век начался с «Великой Войны» в 1914-м и окончился с крахом Советской империи в 1989-м, то можно рассматривать его длинным периодом времени, в течение которого вопрос нового мирового порядка находился в подвешенном состоянии прежде всего из-за конфронтации между Вильсонизмом и Ленинизмом, заведшей в тупик. Вопреки утверждениям последних защитников левой идеологии, возрождаемой ныне под названием «антифашизма», и несмотря на их разрушительное столкновение в тот исторический отрезок, фашизм не был определяющей характеристикой той эпохи, а в пределах указанного контекста падение фашизма и нацизма автоматически свело их масштаб до уровня побочных реакций, не имеющих для будущего никакого исторического значения. В ретроспективе они больше выглядят как жесткие геополитические ответы Вильсонизму (и, в меньшей степени, Ленинизму) на их неудачу в установлении нового мирового порядка.

И Лига Наций, и Организация Объединенных Наций пытались воссоздать международное право и nomos земли, но так и не смогли. То, что считалось международным правом на протяжение 20-го века, в значительной степени было лишь переходным подобием, чем настоящей системой принятых во всем мире правил, управляющих международными взаимоотношениями. Геополитический паралич, вызванный неразрешенным конфликтом двух сверхдержав, создал равновесие страха, которое стало действенным эквивалентом устойчивого мирового порядка. Но такое состояние дел просто откладывало достижение соглашения с последствиями краха ius publicum Europaeum и необходимостью создания нового мирового порядка.

Главное значение конца «холодной войны» не столько в досрочном скончании 20-го века или возвращении к геополитически затруднительному положению, возникшему еще до Первой мировой войны, сколько в том, что он сигнализировал о конце современной эпохи — что очевидно проявилось в уходе национального государства, поиске новых политических форм, вспышке новых типов конфликтов и радикальных перемен в самой природе войны. В этом положении, возможно, сегодня самое удобное время установить новый мировой порядок с конца последнего столетия.

В самом начале 20-го века Эрнест Нис (Ernest Nys) писал, что открытие Нового Мира было исторически беспрецедентно, так как это не только прибавило огромные земли к тому, что Европейцы считали миром, но и объединило весь земной шар. Это также привело к Европейскому равновесию земли и моря, которое сделало возможным ius publicum Europaeum и жизнеспособный мировой порядок. В своем «Введении» в «Nomos Земли» Карл Шмитт отмечает, что еще одно событие подобного рода, вроде открытия новых пригодных для жизни планет, способных вызвать построение нового мирового порядка, весьма под вопросом, вот почему «следует снова обратить мысль на элементарные порядки конкретного земного существования». Несмотря на все космические исследования и повсеместное помешательство на идее внеземной жизни, на сегодня не видно ни одного события, сопоставимого с открытием Нового Мира. Более того, конец «холодной войны» проложил путь к дальнейшей экспансии капитализма, экономической глобализации, и массовому прорыву в коммуникационных технологиях. И все же воображение даже наиболее поглощенных этими достижениями людей не сумело пока найти каких-либо новых альтернатив мышлению, преобладавшему в последние десятилетия.

После «холодной войны»

Две наиболее ярких попытки создать прототип нового мирового порядка, адекватный современным политическим фактам, были сделаны Фрэнсисом Фукуямой (Francis Fukuyama) и Сэмюелом Хантингтоном (Samuel P Huntington). Фукуяма думает, что Запад не только выиграл «холодную войну», но и принес конец истории, тогда как Хантингтон находит защиту в своего рода «бункерном менталитете», ожидая крушение Запада. Первый страдает чрезмерным оптимизмом, а второй — чрезмерным пессимизмом, но оба далеки от истины прежде всего потому, что не считаются с «элементарными порядками конкретного земного существования» и оба так и остаются в ловушке обновленной версии Вильсонизма, считая, что либеральная демократия есть высочайшее достижение Западной культуры. В то время как Фукуяма хочет распространить либеральную демократию на весь мировой рынок, Хантингтон отождествляет либерализм с Западной цивилизацией. Но Хантингтон несколько более реалистичен, чем Фукуяма. Он не только признает невозможность универсализации либерализма, но и раскрывает его частническую (рarticularistic) природу. Таким образом, он избирает защиту Западной цивилизации в международной bellum omnium contra omnes. Однако в процессе своих рассуждений он изобретает «Американскую национальную самобытность» (American national identity) и видит за упадком либеральной демократии упадок Запада.

Фукуяма вывел свой тезис из хайдеггеровского прочтения Гегеля Александром Кожевым (Alexandre Kojéve). Тезис конца истории поддерживает сомнительную идею о том, что последней стадией человеческой истории будет универсальное и гомогенное состояние, удовлетворяющее все человеческие нужды. Эта перспектива базируется на произвольном предположении о главенстве thymos, стремления к признанию, которое и Кожев, и Фукуяма считают глубочайшим человеческим желанием. В конечном счете, согласно Фукуяме, «утверждение Кожева о том, что мы находимся в конце истории …зависит в большей или меньшей степени от допущения, что признание, которое дает современное либеральное демократическое государство, адекватно удовлетворяет человеческое желание признания». Таким образом, собственные идеи Фукуямы также зависят допущения, что в конце истории «не существует серьезных идеологических соперников либеральной демократии» . Это заключение основано на целой серии сильно сомнительных идеологических предположений вроде «логика современного естествознания по всей видимости диктует универсальную эволюцию в направлении капитализма»  и что стремление к признанию «есть недостающее звено между либеральной экономикой и либеральной политикой».

Тезис конца истории поддерживает сомнительную идею о том, что последней стадией человеческой истории будет универсальное и гомогенное состояние, удовлетворяющее все человеческие нужды.

Согласно Фукуяме, 20-й век превратил людей в «исторических пессимистов». Чтобы полностью изменить такое состояние дел, он призывает к отказу от «пессимистических представлений в международных отношениях… которые идут под заголовком ’реализм’, realpolitik, или ’политика силы’». По всей видимости, он совершенно не понимает разницы между пессимистическим представлением о человеческой природе, на котором основан политический реализм, и пессимистическим представлением о международных отношениях, которое никогда не поддерживалось такими политическими реалистами, как Никколо Маккиавелли (Niccolò Machiavelli) или Ганс Моргентау (Hans Morgenthau) — два мыслителя, которых «анализирует» Фукуяма, чтобы «понять воздействие распространяющейся демократии на международную политику». Он считает, что в качестве «доктрины, основанной на давнем обычае» (prescriptive doctrine) реалистическая перспектива в международных отношениях все еще работает. Однако в качестве «описательной модели» (descriptive model) она оставляет желать много лучшего: «Не было никакого ’объективного’ национального интереса, который обеспечивал общность в поведении государств в различные времена, было лишь множество национальных интересов, определяемых принципом действующего права и личностями тех, кто его интерпретировал». Это выдает непонимание политического реализма или, что более правдоподобно, преднамеренную попытка его искажения ради оригинальности. Хотя он делает много разных и даже явно противоположных заключений, заявления Фукуямы несовместимы с политическим реализмом.

Используя тот же трюк, Фукуяма повторяет свой основной аргумент: «Мир (peace) возникнет из особой природы демократической законности и ее способности удовлетворять человеческое стремление к признанию» . Он, очевидно, не осознает различие между законностью права (legality) и законностью власти (legitimacy), а также тенденцию превращения права либерально-демократических государств в их собственный способ легитимации. Даже в тех странах, в которых законодательство по-прежнему строится через независимый демократический законодательный орган, нет никаких причин считать, что он будет озабочен прежде всего удовлетворением какого бы то ни было «человеческого стремления к признанию»; скорее, он преследует любые цели, которые господствующая культура считает нужными. Следовательно, вовсе не обязательно, что при универсализации демократической легитимации с концом «холодной войны» окончатся и международные конфликты, а вместе с ними и история. Даже Фукуяма допускает что «в обозримом будущем мир будет разделен на пост-историческую часть и часть, которая все еще увязла в истории. В пост-исторической части главной осью взаимодействия между государствами станет экономика, а старые правила политики силы утратят значение».

Это не более, чем переделка обычного либерального аргумента под новое метафизическое обличье: старый исторический мир, определяемый политикой, будет замещен новым пост- историческим миром, который определяет экономика. Шмитт отверг этот аргумент еще в 1920-ых: по мнению либералов, «понятие государства должно быть определено политическими средствами, понятие общества (по сути, неполитическое) экономическими», но этому разделению наносит ущерб либеральное отвращение к политике, которую они понимают как область господства и коррупции, что приводит к привилегированному положению экономики, которую они понимают как «взаимообмен между производством и потреблением, и, следовательно, взаимозависимость, равенство, справедливость и свобода, и, наконец, не менее, чем духовный союз общения, братства, и справедливости». В действительности Фукуяма просто заново перерабатывает традиционные либеральные усилия уничтожить политику — маневр, существенный для его тезиса достижения «конца истории» с концом «холодной войны». Соответственно: «Соединенные Штаты и другие либеральные демократические государства должны будут твердо осознать тот факт, что с крахом коммунистического мира тот мир, в котором они живут, становится все меньше и меньше старым миром геополитики, и что правила и методы исторического мира не соответствуют жизни в мире пост-историческом. Для него главными будут вопросы экономические». В 1920-ых годах, отвечая на заявление Уолтера Ратенау (Walter Rathenau), что будущее не за политикой, а за экономикой, Шмитт сказал: «произошло то, что экономика стала политикой, и тем самым — нашим будущим».

Для Фукуямы старый исторический мир — это просто-напросто европейский мир: «Империализм и война были исторически продуктами аристократических обществ. Если либеральная демократия аннулировала классовое различие между хозяевами и рабами, сделав рабов хозяевами самим себе, то она же должна, в конечном счете, уничтожить и империализм». Этот вывод основан на дефектной аналогии между социальными и международными отношениями. Неудивительно, что Фукуяма действительно верит, что «международное право — просто расширенное внутригосударственное право». В сочетании с некритической верой в теорию прогресса и телеологическую историю это приводит его к обобщению своего собственного и Koжевского сомнительного истолкования диалектики «хозяина-раба» (понятой как логика всех социальных отношений), включая международные отношения: «если пришествие всемирного и гомогенного государства означает установление рационального признания на уровне индивидуумов, проживающих в одном обществе, и устранения отношений господина и раба между ними, то распространение этого типа государства по всей международной системе государств должно подразумевать конец отношений господина и раба и между народами — то есть, конец империализма, а вместе с ним и снижение риска войн, основанных на империализме». Даже если бы «всемирное (universal) и гомогенное государство» было возможно сегодня, в эпоху, когда все суверенные государства становятся этнически, расово, лингвистически и культурно гетерогенными, все равно неясно, почему внутренние и внешние отношения должны быть изоморфны. Скорее всего, дело обстоит совершенно противным образом: растущая внутренняя разнородность сочетается со все более и более разнородной международной ареной, где «другой» расценивается не иначе, как «бумажный тигр» «Великий Сатана», «религиозные фанатики» и т.д.

Во всяком случае, империализм для Фукуямы — не частноисторический феномен, вызванный открытием Нового Мира в самом начале исследовательской эпохи европейских государств. Вовсе нет, он рассматривается как исход некоей метафизической а-исторической «борьбы за признание среди государств». Он «возникает прямо из аристократического желания хозяина получить как можно большее признание — его мегалотимии (megalothymia)» . Ergo: «Сохранение империализма и войны после великих буржуазных революций восемнадцатого и девятнадцатого столетий следует выводить не только из выживания атавистической воинской этики, но также из того факта, что мегалотимия хозяина не полностью сублимировалась в экономический деятельности». Таким образом, организованные рыночные отношения между покупателем и продавцом, сведенные до уровня гиперрационального и расчетливого «человека экономического» (homo oeconomicus), вытесняют диалектику «хозяина-раба», причем, как ни удивительно, взаимодействие между этими экономическими абстракциями порождает столько признания, сколько кому понадобится, снимая конфликт и неся конец истории.

По словам самого Фукуямы, конец истории, как он его понимает, на самом деле еще не достигнут. По его сценарию, вследствие множества еще нерешенных конфликтов между историческим и пост-историческим мирами последует целая серия проблем при установлении «мирового порядка», и «многие пост-исторические страны осознают свой интерес в нераспространении технологий в историческом мире — на основании того, что мир слишком склонен к войне и насилию». И хотя Лига Наций и ООН доказали свою слабость, что привело к общей дискредитации «Кантианского интернационализма и международного права», в конечном счете, несмотря на свой хайдеггеровский гегельянизм, Фукуяма не находит ответа на конец истории не в Гегеле, Ницше, или даже Кожеве, а находит его скорее в Канте, который утверждал, что все, чего достигло человечество, перейдя от состояния дикости к цивилизации, было в значительной степени уничтожено войнами между народами. Согласно Фукуяме, до сих пор не поняли того, что «фактические воплощения Кантианской идеи были серьезно искажены с самого начала пренебрежением заповедями самого Канта», под этими словами он подразумевает, что по сравнению с деспотическими государствами те, что основаны на республиканских принципах, не столь готовы нести бремя войны, и что международная федерация будет жизнеспособной, только если она основана на либеральных принципах.

Мрачный взгляд Хантингтона на упадок Запада просто ошибка, он принял болезнь роста за агонию.

Хотя Хантингтон намного лучше Фукуямы понимает суть международных отношений, его сценарий упадка Запада одинаково неубедителен. Центральная тема его книги в том, что «культура и культурные целостности, которые на самом высоком уровне есть цивилизационные целостности, формируют модели объединения, распада и конфликта в мире после „холодной войны“». Но если Фукуяма строит свой тезис на универсально желании признания, Хантингтон утверждает глобальный поиск целостности (identity): «Народы и нации пытаются ответить на самый главный вопроса, который могут задать люди: Кто мы?». Результатом становится «многополярный и мультицивилизационный» мир, в котором Запад должен отказаться от своего универсализма и защищать свою собственную специфическую целостность (identity): «В столкновении цивилизаций Европа и Америка будут вместе или порознь. В еще большем столкновении, глобальном реальном столкновении, между Цивилизацией и Варварством, величайшие цивилизации мира… также будут или вместе, или порознь. В зарождающейся эпохе столкновения цивилизаций — самая большая угроза миру во всем мире, и лучшая защита от мировой войны — международный порядок, основанный на множестве цивилизаций» .

В новом мире Хантингтона «общества, разделяющие свойства цивилизации, сотрудничают друг с другом». Оставив в стороне его кавалерийские наскоки на проблему различий между культурами, цивилизациями и обществами, посмотрим, что же Хантингтон считает особенной сущностью Запада? На этот счет он высказывает весьма двусмысленное мнение: сначала упоминает христианство, затем некоторые светские проявления (residues) христианства, но когда он доходит до цивилизационного ядра Запада, то им оказывается ничто иное, как либерализм. Как отмечает Стивен Холмс (Stephen Holmes), это «та же самая старая идеология, непонятно зачем вытащенная из корзины истории, которая когда-то объединяла Запад против Советского Коммунизма». Но Хантингтон также заявляет, что Запад имел собственную отличительную целостность (identity) задолго до современности (так как он настаивает, что модернизация отлична от вестернизации, поэтому не-западные общества могут модернизироваться без вестернизации, сохраняя, таким образом, свою цивилизационную уникальность). Однако в этом случае Запад не может на самом деле отождествляться с либерализмом, как и его наследие приравнено sic et nunc к «Американской национальной идентичности». И хотя либерализм, может быть, и в самом деле близок к упадку, вовсе не следует переводить это и в упадок Запада как такового. Точно так же, если «американской национальной самобытности» угрожает «мультикультурализм» (multiculturalism), то это не знак варваров у стен, но, возможно, лишь знак новой стадии в статистической инволюции либерализма. Страх Хантингтона перед упадком Запада в то время, когда тот находится в высшей точке своей власти и мощи, есть результат неоправданного отождествления западной цивилизации с либерализмом и тем, что он понимает под «Американской национальной целостностью». Сегодня либерализм выродился в оппортунистическую статистическую программу «небольшой, но влиятельной группы интеллигентов и публицистов», а «Американская национальная целостность» в беллетристику, задуманную как часть неудавшегося проекта после Войны между штатами за перестройку Американской Федерации в государство-нацию.

Согласно Хантингтону, допущение об универсальности Западной культуры: ложно, потому что другие цивилизации имеют другие идеалы и нормы; безнравственно, потому что «империализм есть логический результат универсализма»; и опасно, потому что это может привести к грандиозным войнам между цивилизациями. Однако в его уравнивании универсализма и империализма упущены сущность обоих — в нем неправильно истолковываются философские основы Западной культуры и исторические корни Западного империализма. Другие цивилизации действительно имеют собственные идеалы и нормы, но только Западная цивилизация имеет кругозор, достаточно широкий, чтобы охватывать все другие культуры, который и объясняет, почему Запад может с готовностью поддерживать даже такие запутанные и неожиданные проекты вроде «мультикультурализма». Конечно, Европа запускала свои исследовательские и военные корабли не только, чтобы нести христианство и «цивилизацию» всему миру, но и для грабежа любых найденных богатств. Но каковы бы ни были причины, именно европейцы открыли мир глобальному сознанию и тому, что Шмитт назвал «пробужденным западным рационализмом».

До недавнего времени, в значительной степени из-за американской культурной гегемонии и технологического превосходства, целью всего остального мира была «вестернизация», которая стала считаться синонимом модернизации. Однако, в «реалистическом» представлении Хантингтона «всемирная (universal) цивилизация требует универсальной власти. Власть Рима создала почти всемирную цивилизацию в границах Классического мира. Власть Запада в форме европейского колониализма в 19 веке и американская гегемония в 20-м распространили западную культуру почти по всему современному миру. Европейский колониализм сгинул; американская гегемония умирает». Весь вопрос в том, является ли вековая американская мировая гегемония прежде всего функцией выживания колониализма. Несмотря на его акцент на культуре и цивилизации, Хантингтон не оценил значение культурной гегемонии. Если бы он не сводил Западную традицию к либерализму конца 20-го века, он, возможно, оценил бы степень, в которой остальной часть мира становится все больше, а не меньше, зависимым от США — в коммуникационных технологии, финансах и даже эстетических формах. Сегодня Интернет — потенциально более значительный фактор культурного господства и управления, чем был Британский Военно-морской флот во времена пика Империи. МакНейлл прав: мрачный взгляд Хантингтона на упадок Запада просто ошибка, он принял болезнь роста за агонию.

Если бы не достаточно плохой салонный шпенглерианизм Хантингтона, он бы также принял своего рода упрощенное шмиттианство (без какого-либо упоминания Шмитта). Дополняя свою цивилизационную концепцию «рыбак рыбака видит издалека» — с «центровыми» государствами (core states), занимающими господствующие позиции по отношению к государствам, «идущим против линии» — он рисует такой тип отношений друг/враг «мы против них», который основан на этнических и религиозных тождествах. Но антитеза Шмитта друг/враг касается взаимоотношений между политическими группами: и в первую очередь, государствами. Соответственно, любая организованная группа, которая может выбирать между друзьями и врагами в экзистенциальном смысле становится, таким образом, политический. В отличие от Хантингтона (или Кожева, который также явно выводил геополитику на один уровень с религией), Шмитт рассуждал в терминах не этнических или религиозных категорий, а, скорее, территориальных и геополитических концепций. Для Шмитта государство было самое большое достижение Западной цивилизации, потому что, как основной фактор отделения церкви от государства, оно прекратило религиозные гражданские войны средневековья, сведя войну к конфликту между государствами. Рассматривая упадок государства, Шмитт проанализировал политические факты и дал прогноз возможных будущих территориальных приобретений и новых типов политических форм.

Хантингтон признает важность ius publicum Europaeum в определении международного права с Вестфальского соглашения до самого последнего времени (op. cit., с. 54). В обычной а- исторической манере он, однако, предсказывает возвращение status quo ante религиозных войн в результате упадка ius publicum europaeum. И кажется, он не понимает, что несмотря на укорененность в христианской традиции, Западная цивилизация давно уже стала секуляризованной — по крайней мере в своих политических формах — и потому способна управиться фактически со всеми религиями и этническими группами. Поэтому неясно, почему не-западные религии должны представлять какую-либо политическую угрозу Западной гегемонии.

Хантингтон считает «реалистическую» школу международной политики «крайне полезной исходной точкой», но затем переходит к критике его «чучела», согласно которому «все государства видят свои интересы одинаково, и действуют одинаково же». Против этого не только власть, но и «ценности, культура и учреждения, которые влияют на то, как государства определяют свои интересы…. В мире после холодной войны государства все более и более определяют свои интересы в цивилизационных терминах». Если бы Хантингтон уделил больше внимания трудам Ганса Моргентау, Джорджу Кеннана или других уважаемых политических реалистов, он бы пришел к выводу, что их понятие власти не столь ограниченно, как его карикатура на него. В частности, если бы он поближе познакомился с трудами Шмитта, он бы не утверждал, что государства-нации «есть и будут наиболее важными действующими лицами мировых событий» - в то время, когда экономическая глобализация почти уничтожила их бывший суверенитет, а им самим практически повсюду угрожают внутренний распад и новые геополитические организации. Во всяком случае, политический реализм был озабочен холодном поведением государств потому, что они были основными субъектами политической жизни последних трех столетий. Стоит их заменить другими политическими формами, и политический реализм тут же соответственно изменит свой фокус.

Хантингтон пытается придумать то, что будет после «холодной войны». Но так как он не может выйти за пределы понятия суверенного государства (nation-state), он не может воспринять новые политические формы. Когда он пишет, что культурная общность «легитимизирует (legiу что-то родственное понятию Groβraum. Но моделью Шмитта была американская Доктрина Монро, исключающая европейское вмешательство в Западном полушарии. В то время (а в 20-м веке и подавно) США не были нацией-государством в европейском смысле, хотя позже они и приняли некоторые его атрибуты. Так США в целом следовали стратеги Джорджа Вашингтона — из-за своего «обособленного и удаленного местоположения» США не должны впутываться в союзы с зарубежными (прежде всего европейскими) державами. Доктрина Монро просто воплотила в действительности все преимущества этой ситуации. Шмитт верно увидел в глобальной границе Западного полушария, проведенной доктриной Монро, первый главный вызов международному праву ius publicum Europaeum.

Принимая во внимание современное толкование национального суверенитета, трудно понять, что же подразумевает Хантингтон под «государствами ядра» (core states). Вопреки названию своей книги он не имеет никакого представления о международном праве или мировом порядке. Он не только отбрасывает надежду на глобальные механизмы регулирования взаимоотношений между государствами и цивилизациями, но и возвращается к какому-то антропологическому примитивизму: «Цивилизации — это предельные человеческие племена, и столкновение цивилизаций будет межплеменным конфликтом планетарного масштаба». Все, что он может предложить для предотвращения межцивилизационных войн, это «правило воздержания» (abstention rule, государства ядра должны воздерживаться от конфликтов с другими цивилизациями) и «правило посредничества» (mediation rule, государства ядра должны вести между собой переговоры для сдерживания локальных войн). Таким образом, взгляды Хантингтона на удивление конформистские — он просто предупреждает США не впутываться в Realpoplitik стран, принадлежащих к другим цивилизационным блокам, пытаясь защитить либеральное понимание «Западной» цивилизации.

Антиколониализм и Освоение

Антиколониализм обоих мыслителей — и Хантингтона, и Фукуямы, согласуется с господствующей в 20-м веке идеологией, направленной в первую очередь против Европы. Антиколониализм исторически более значительное явление, чем антифашизм и антикоммунизм. Как отметил Шмитт в 1962 г.: «и в теории, и в практике антиколониализм имел идеологическую цель. Главным образом, это пропаганда, причем более точно — анти-европейская пропаганда. Почти вся история пропаганды состоит из пропагандистских кампаний, которые, к сожалению, начинались как внутри-европейские ссоры. Сначала это была французская и британская пропаганда против Испании — leyenda negra 15-го и 16-го веков. Затем эта пропаганда стала всеобщим местом в течение 18 века. И, наконец, в воззрениях на историю Арнольда Тойнби (Arnold Toynbee), советника ООН, Европа в целом обвиняется в мировой агрессии». Поэтому неудивительно, что 500-летие «открытия» Америки было встречено скорее возгласами проклятия, чем приветствия.

Антиколониализм является анти-европейской пропагандой в первую очередь вследствие неправомерных нападок на европейские государства с обвинениями в поощрении колониализма. Учитывая, что не существовало международных законов, запрещающих приобретение новооткрытых земель, — а на самом деле европейское международное и церковное право считали это законным и установили для этого правила — вообще непонятны моральные и юридические основы такого обвинения. Однако при ближайшем рассмотрении все это оказывается ничем иным, как собственными всемирными претензиями Запада. Только через онтологизацию своей особой западной гуманистической морали (которая представляет из себя разнообразные варианты секуляризованного христианства) как универсально пригодной для всех времен и всех стран западные интеллектуалы могут бросать обвинения в колониализме как в международном «преступлении» после самого факта его свершения. Хуже того, эти обвинения в конечном счете обращаются в настоящее проклинание всей Западной культуры (заклейменной как «европоцентризм») с точки зрения абстрактной, лишенной «крови и почвы» (deterritorialized and deracinated) гуманистической перспективы, возведенной дот уровня объемлющей весь мир абсолютной морали. Таким образом, первоначальный импульс защиты особости и особенности жертв колониализма завершают полный оборот, втискивая всех в рамки Запада, тем самым уничтожая особость первоначальных жертв. Идеология анти-колониализма, таким образом, это не просто антиевропейская пропаганда, а изобретение самих европейцев, хотя и полностью принятое и ставшее политической традицией во всех прочих странах.

Чтобы рассеять «туман анти-европейской идеологии», Шмитт напоминает, что «все, что можно назвать международным правом, на протяжение веков было европейским международным правом… [и что] все классические концепции существующего международного права являются концепциями европейского международного права, ius publicum Europaeum. В частности, таковы концепции войны и мира, а также два фундаментальных концептуальных различия: во-первых, различие между войной и миром, т.е. исключение промежуточных ситуаций ни войны, ни мира, что было так характерно для Холодной войны, и во-вторых, концептуальное различие между врагом и преступником, т.е. исключение дискриминации и криминализации противника, что было так характерно для революционной войны — войны, связанной с Холодной войной». Но Шмитт был больше озабочен «пространственным» аспектом этого явления: «То, что осталось от классических идей международного права, коренится в чисто европейском представлении о пространстве. Анти-колониализм связан с его разрушением… Помимо… криминализации европейских народов он не породил ни одной идеи о новом порядке. По-прежнему коренясь в пространственных представлениях, только уже в негативном плане, анти-колониализм не может предложить ничего позитивного в отношении нового мирового порядка».

Открыв, что земля является шаром, европейцы разработали и Закон Наций. Обычно честь создания нового учения приписывают Гуго Гроцию (Hugo Grotius) с его книгой «О законе войны и мира» («De iure belli ac pacis», Paris, 1625), т.к. он первым обратился к данному предмету в целом (хотя и до него разные европейские ученые многословно рассуждали на тему справедливости войны, права на добычу, обращение с пленными и пр.). Нис (Nys) писал: «… с 11 по 12 века гений Европы создал ассоциацию республик, княжеств и королевств, что было началом сообщества наций. Несомненно, что часть элементов была заимствована из греческой и римской античности, из Византии, из Арабо-берберских султанатов на побережье Африки и из мавританских королевств Испании. Но к тому времени сложились новые настроения, потребовавшие политической свободы. Члены этой ассоциации были объединены религией, у них была единая вера, они не сильно отличались по языкам, и в какой-то степени все обращались к латыни, языку церкви. Они признавали определенное равенство, или, по крайней мере, никто из них не пытался подчинить себе остальных. Для описания этого состояния была создана формула respublica Christiana, res Christiana».

Еще пребывая в римском праве, законники 13-го и 14-го веков противились всякому Закону Наций, признающему политические различия между разными народами. В Римской системе разные народы были лишь «частями Римской Империи». Таким образом, в расширенном понимании ius gentium, закон о нациях, распространяется на все цивилизованные народы и включает в себя и общественное, и частное право. В более узком смысле он, однако, также был правилом, регулирующим отношения между римлянами и другими народами. При таком, узком, понимании ius gentium развивал устройство разных народов и, следовательно, королевств, сношений и конфликтов между различными политическими сообществами, и, в конечном счете, войн. По этой причине те, кто все еще верил в жизнеспособность Священной Римской Империи, посчитали, что такая интерпретация ius gentium ведет к распаду. Вот почему Закон Наций — европейский общественное и международное право — не смог выделиться в отдельную «науку» до Средних веков.

Испанские теологи первыми указали на теоретические и практические проблемы ius gentium, понятого как Закон Наций. Во главые их стоял Франсиско де Витория (Francisco de Vitoria), чья книга «Relectiones theologicae» об индейцах и праве «справедливой войны» стала классикой . В своих книгах Витория взывает к Закону Наций — ius gentium. В начале третьей части своего отчета об отношениях испанцев к аборигенам в Новом Свете он рассматривает их как один народ среди других народов, и потому подпадающих под ius gentium: «Испанцы имеют право путешествовать по рассматриваемым землям и пребывать там, при условии, что они не причинят вреда местным жителям, а местные жители не будут им препятствовать. Доказательство этому можно вывести в первую очередь из закона наций (ius gentium), который есть закон природы, либо же выведен из него» . То, что он понимает народы в смысле «наций» становится более ясным, когда он говорит о «народах-нациях», gentes nationes. Он различает политическое сообщество — respublica — и частного индивидуума. Последний может защищать себя и свою собственность, но он не может мстить или забирать вещи после истечения времени. Это прерогатива «республики» — только она уполномочена защищать себя и своих членов. В этом месте Витория отождествляет власть князя и власть государства: «Князь есть плод выбора, совершаемого „республикой“… Государство, будем его так правильно называть, есть совершенное сообщество, т.е. сообщество, становящееся целым в самом себе, которое, другими словами, не является частью другого сообщества, но которое обладает своими собственными законами, советом и магистратами» .

Ясно, что то, что развилось в Европе из античности в «республику», из начал суверенного государства и ius publicum Europaeum до Просвещения и его следствий, было столь же уникальным и значительным событием, как и открытие Нового Света. Да, в господствующей сегодня идеологии европейская культура стала практически «правдой, не могущей назвать свое имя». Колумб превратился в жупел, а с ним и весь век Великих Открытий и вся европейская (западная) культура отбрасывается как «империалистическая», «расистская», «сексистская» и пр. Книга Шмитта «Номос Земли» (The Nomos of the Earth) — это долгожданное противоядие от этой анти-европейской пропаганды, которая является лишь симптомом кризиса европейской целостности (identity) и сознания. В «Континентальном освоении Нового Света» представлены все главные темы трудов Шмитта: происхождение и значение европейской и европоцентрической эпохи в мировой истории, открытие Нового Света и вызов Америки европейскому миропорядку, поиск нового номоса Земли, критика дискриминационной концепции войны, критика универсализма (мондиализма) и опасности тотального релятивизма.

http://zvezda.ru ( Введение к главе из книги Карла Шмитта«Континентальное освоение Нового Мира», перевод А. Масягин)

 


« Назад

Хиты

В России начались испытания аппарата «Луна-25»
В России начались испытания аппарата «Луна-25»
Российские специалисты начали испытания аппарата «Луна-25» («Луна-Глоб»), который в 2019 году должен приступить к изучению спутника Земли. Об этом в ходе выставки Paris Air Show-2015 в Ле-Бурже РИА Новости сообщил представитель «Объединения имени Лавочкина», представившего там макет аппарата. 
Первый в истории частный спутник на солнечном парусе вышел на орбиту
Первый в истории частный спутник на солнечном парусе вышел на орбиту
Разработан и построен он был на деньги некоммерческого Планетарного общества США, объединяющего энтузиастов исследования дальнего космоса. 
Роскосмос отложил оглашение результатов расследования аварии «Прогресса»
Роскосмос отложил оглашение результатов расследования аварии «Прогресса»
Роскосмос продлил на неопределенный срок работу комиссии по расследованию причин произошедшей 28 апреля 2015 года аварии транспортного грузового корабля (ТГК) «Прогресс М-27М».