/
КонтактыО проекте Блог
Galaktika

Вход | Регистрация


Запомнить меня
Забыли пароль?

 

  ПОИСК


 
 

 

Идеология развития /  Новейшее мировоззрение /  Русский космизм /  Русский космизм и философия события  

Русский космизм и философия события

В отношении к русскому космизму образ организует трансцендентно ориентированное сознание «эпохи символизма»; модерн – манифестирует проект; в современном контексте актуализировано событие. Структурно позиции соотнесены, выступая смысловыми центрами истолкований. Поэтому актуален вопрос о топо-логике космизма – на соотнесенности позиций вырастает смысл-событие. Это предопределяет формирование специфической логики, что дает возможность представлять фрагментарный мир в топологическом единстве.


Временной оттенок в представлении современности, уступает место оттенку соотнесенности – «время после оргии» (Жан Бодрийяр) по-разному переживается в разных местах. Выпадения из времени, о которых сказано – от Чаадаева до современников – ставят вопрос именно о месте, где происходит утрата. И слова Розанова «Русь слиняла в три дня» говорят о трагической неустойчивости места.


Модерн предельно интенсифицировал время и временность – манифестация возможна как предельность и интенсивность («возвышенное»). Но энергетика проживания без утверждения другого фрустрирует существование когда «автохтонные» ресурсы исчерпываются, наступает потлач дурной бесконечности («тело разлетается вдребезги»). Парадоксально оборачиваясь фигурами «цинического разума», апелляцией к имплозивной инертности «молчаливых масс», аутизму, потлачу, разрывам в символическом обмене и т.п. современность освобождается от коннотаций модерна и постмодерна. Но всякая рефлексия «совершается только во времени» (Кант), что должно быть обращено к формам самой рефлексии.


Русский космизм – научно-проективная конструкция? Религиозный опыт? Интеллектуальный проект? Особого рода духовно-гностический сверхрационализм? Событие жизнестроения? Духовно-эстетическая литургика? Проект социально-телесной стратегии поведения? («философия общего тела»)? Геополитически ориентированная историософия («Евразийская Империя не должна ли называться Небесно-земною»?).


С.Н.Булгаков отметил: «Ни у кого из мыслителей, современных Федорову и ему лично близких (Ф. М. Достоевский, Вл.Соловьев, Л.ТолстойА. А. Фет, Вл.А.Кожевников и мн.др. при всем их личном к нему почитании, не нашлось решимости сказать его «проекту» прямого да, как нет ее и у наших современных мыслителей (за исключением Петерсена и некоторых молодых федоровцев), но и – что не менее замечательно – никто из них не решился сказать и прямого нет. Остается признать, что не пришло еще время для жизненного опознания этой мысли, – пророку дано упреждать свое время. Федоров понял «регуляцию природы» как общее дело человеческого рода, сынов человеческих, призванных стать сынами Божьими, как совершение судеб Божиих».


Неопределенность связана с неоднозначностью представлений: «По вопросу о времени, в котором может совершиться «дело воскрешения», прежде всего нужно сказать, что оно не может совершиться в нераздельный миг, что необходима последовательность, которая может достигнуть чрезвычайной быстроты в противоположность слепому ходу, бессознательному развитию мира, для коего и биллионы недостаточны. Скорость даже существенное свойство сознательного действия. Оно (это время) не может быть бесконечно малым, как не может быть и бесконечно великим, длинным. Медленное вначале, оно ускоряется с каждым поколением». Неопределенное время способно пересекаться конкретным («историческим») сроком: «Началом же объединения для воскрешения нужно считать вступление в священный союз России с Англиею или с двумя Британиями». Самое начало воскрешения отнесено очень далеко: «Если говорить о начале дела воскрешения, то следует сказать, что оно началось вместе с появлением человека, то есть существа, обращенного к небу, когда верхние конечности могли быть уподоблены для действия». Это многообразие временных представлений, соотнесенных с пространственными, может казаться совершенно несводимым, – тем более важно в одном проблемном поле представить «встречу» стратегий чтения-понимания.
И тут общий ответ о целостностном взаимодополнении – в чем иногда усматривается феномен космизма – отнюдь не решает дела.


Имеет смысл представить космизм как особого рода письмо – символический процесс и послание сорасполагаются в смысловом пространстве. Именно письмо предстает как место встречи образа, проекта и события. В письме соотнесены религиозные идеи и проективная мысль, образы и идеи философии, естественно-научные взгляды, проза и поэзия – «всякая литература проективна». Идеи вплетены в литературу и в свою очередь изложены прозаически или поэтически («космопоэтика»). Также сближено философское и поэтическое: «Великолепное державное светило / Я узнаю в тебе собрата-близнеца» (А.Л.Чижевский).


Но необходимо прежде всего осуществить исходную депсихологизацию: письмо дает возможность понять такую форму авторства, когда персональная роль оказывается не самым главным. Во-первых: Бог знает, кто написал. Во-вторых, письмо в своей исполненности – ничье («То, что получено в дар»). Литература может быть представлена как одно произведение, написанное на одну тему одним существом. Именно деперсонализации письма сохраняет родство, лицо и послания на непсихологическом уровне.


С помощью проекта происходит «исхожение в дух» – намечен один из путей реализации преображающей мысли («физика становится метафизикой»). Проект может быть натурализован: «Горизонтально летящий на велосипеде человек – это уже движущийся к форме ангельской, высший человек. Через изобретение этих машин горизонтального летания человек подвигнулся к лику ангельскому или к идеальному человечеству. …Необычный, беспримерный успех, который в один год покрыл всю землю велосипедистами с их здоровым, веселым видом. За сим позволительно рассчитывать и на крылья, которые поперву могут быть некоими воздушными велосипедами, и, наконец, могут вырасти у человека точно так же, как они выросли у птицы». Тем самым конкретная временность («проект») как бы переливается в вечное время понятия («идеал»). Это как раз то время, в котором, говоря словами Гегеля, жить можно, не умирая – одно время перетекает в другое. Поэтому совершенно логично тема понятия возникает в письме космизма: «Трактуя логическую будущность человечества в бесконечных периодах времени, мы можем будущность эту понимать только в ее логической или теоретической форме; причем органическую форму принуждены игнорировать и лишь в отдаленном будущем предполагать себя – свое потомство – способным ее усмотреть». Ретроактивно усиливая друг друга, эмпирическое и логическое становятся неуязвимыми в смысловой исполненности письма.


Происходит обращение предметности и понятия («лик ангельский – идеальное человечество»). Сухово-Кобылин выделил соответствующие стадии антропологического становления.
А) Чувственный «дикий человек, человек-зверь, антропофаг, пожиратель самого себя, человек-дьявол, дьявольский человек».
Б) Обыденный, конечный, эмпирический, антиспекулятивный, рассудочный человек… эмпирик, разумозрительный человек, философ-деист.
В) Воплощенный абсолютный дух.


Очевидна апелляция к Канту и Гегелю («тема абсолютной духовной бесконечности Я»). Возможность проекта смещается в сторону метафизики – проект получает завершенный логический статус. В образной логике космизма это означает взаимосоотнесенность переходов: от предметного проекта («техника») – к логической проективности («проективная логика») с последующим возвратом к предметности. При этом в единстве письма эмпирически-проективное, субстанциальное и абсолютное в ряде позиций почти перестают различаться: «Этот огонь, вечный, пожирающий неразумных и слабых, и есть божественный, т.е. абсолютный закон селекции, т.е. тот закон, по которому всевластно и фатально сильные крепнут, множатся и процессуют, а слабые слабеют, истребляются и в конце концов исчезают; ибо дьяволы и есть непроцессующие люди-звери, коснеющие в своем зверстве и злобе, а напротив, разумные и сильные люди и суть бесконечное, бесконечно процессующее человечество; а божественный евангельский страшный суд есть сама неумолимо-судящая мудрость Бога, столько же субъективная, сколько и объективная …пред которой всяческое конечное есть нуль и ничтожество, преходимость и тля. …Бестелесный человеческий дух и есть сам Разум, или разумный Бог. Боги будете, сказано в Писании».


Нomo sapiens explorans (человек разумный исследующий) переосмысливает метафоры метафизически: «не обычное, привычное нам кладбище индивидов, а вымерших форм, типов, рас – от микроскопических до крупнейших. Кто тот браковщик, с таким широким размахом бракующий не индивиды, а выбрасывающий целые типы из обихода Земли. И с несомненностью открывается смысл нашего существования, Логос нашей жизни, величественная задача человеческого гения: Охранение, утверждение жизни на Земле». Божественное – als ob – совпадает с человеческим («разум против господства случайностей»). Но на переходе от проекта к жизнестроению появляются очевидные несообразности: проецируемый в сферу социальной физики проект оказывается далеко отстоящим от исходного замысла – проект сближается с утопией, что на следующем витке обращений способно порождать отрицания в виде антиутопии, а в перспективе выходит за пределы противопоставлений в пост-утопии.


В метафизическом пределе проект становится событием мысли, в которой сходятся религиозные, философские и эстетические позиции – письмо демонстрирует эти схождения. Согласно Вл. Соловьеву, человек живет под властью космических сил и может быть спасен только вместе со всем космосом в перспективе тотального апокатастасиса, ничего не добавляющего в мир и ничего из него не изымающего, но делающего видимыми скрытые гармонические соотношения между вещами мира. «Для того чтобы привести к единству и согласию разрозненные и враждебные элементы, необходимо каждому определить особое назначение, ввести его в определенное положительное отношение ко всем другим – иными словами, необходимо не просто соединить все, но соединить все в определенной положительной форме. Эта определенная форма всеединства или вселенского организма содержится в Божестве как вечная идея, в мире же, то есть совокупности элементов (всего существующего), вышедших из единства, в этом мире, или, лучше сказать, в этом хаотическом бытии всего, составляющем первоначальный факт, вечная идея абсолютного организма должна быть постепенно реализована, и стремление к этой реализации, стремление к воплощению божества в мире – стремление общее и единое во всех и потому выходящее за пределы каждого – это стремление, составляющее внутреннюю жизнь и начало движения во всем существующем, и есть собственно мировая душа».  Несомненно, именно здесь можно видеть один из источников супрематического проекта Малевича, настаивающего на необходимости сделать гармонизирующие «материальные», чисто цветовые ощущения «видимыми», то есть увиденными в апокалиптической («запредельной») пост-исторической перспективе.


И у П.А.Флоренского синтез храмового действа не ограничивается только сферой изобразительных искусств, но вовлекает в свой круг искусство вокальное и поэзию, – поэзию всех видов, сам являясь в плоскости эстетики – музыкальной драмой. Тут все подчинено единой цели, верховному эффекту катарсиса этой музыкальной драмы, и потому все, соподчиненное тут друг другу, не существует, или по крайней мере ложно существует взятое порознь». Флоренский не случайно упоминает Скрябина: «Я понял бы фанатическое требование разрушить Лавру, так, чтобы не осталось камня на камне, – во имя религии социализма; но я решительно отказываюсь понять культуртрегерство... не считающееся с высшей задачей искусств – их предельным синтезом, так удачно и своеобразно разрешенную в храмовом действе Троице-Сергиевой Лавры и с такою неуемною жаждой искомую покойным Скрябиным».


Именно радикальный утопизм русского авангарда заставляет вспомнить проект «общего дела» и письмо космизма. Образ переливается в проект – событием мысли делает проект Федорова предельность его интенции. Отчетливо позиционирован «абсолютный экзистенциальный заказ» (А. Секацкий) – воля к бессмертию. Федоров останавливает внимание на абсолютном содержании желания и воли, для выговаривания которого требуется гораздо больше мужества, нежели об этом принято думать. Сводящее в себе образ и проект письмо космизма становится способом работы с событием.
Предметы невозможного опыта – те горизонты, что невозможно не только пересечь, но даже и увидеть: «Какая-то странная робость не позволяет человеку довести до сведения других и до своего собственного сведения то, что ему больше всего нужно, то, что превышает любое отдельное и временное содержание воли. Человеку всегда сопутствует страх перед высказыванием заветной мысли, что уж говорить о заветной мысли человечества. И вот Николай Федоров высказывает ее, безоглядно и безоговорочно – эту предельную мысль, всеобщее содержание надежды: избавить от смерти всех живущих и возвратить жизнь всем умершим, восстановить дух во всей полноте без слияния в неразличимость, с сохранением каждой личностной монады». Федоров конструирует грандиозную мифологему технической «замены дарового трудовым»: радикальное перепричинение сущего, результат которого – рекреативно-телесная литургика «имманентного воскрешения».


Оригинальность Федорова заключена в умении назвать своим именем вершины сокровенного, которые также утаиваются от самоотчета, как и глубины подсознательного. Проект «имманентного воскрешения», предполагающий преодоление телесной смерти будет воспроизведен Хлебниковым, мотивно-тематический план которого по-своему аранжировал притязания на тотально-новое: «авангард – утопическая культура со своей теорией преодоления смерти» (Д. Ораич Толич). Так проективность идей Федорова и отказ от пассивно-рецептивного описания ставят его в ряд авангардной культурной парадигмы: в этом контексте отличие Федорова от теоретиков «модерна» состоит разве что в радикальности и бесповоротности его подхода, тогда как его активизм («магизм» – Г.Флоровский) заставляет вспомнить проект философской антропологии в целом. Это отступление в философскую антропологию демонстрирует то, что концепция Федорова обнаруживает ряд корреляций с более поздними и к тому же выстроенными на других основаниях дискурсами.
Применительно к проекту авангарда существенно отметить то, что вне устранения телесной смерти человека как такового радикальная «остановка истории», в претензии на которую сходились позиции проективной мысли, оказывается невозможной. Только преодоление смерти позволяет реализовать проект немыслимого и неописуемого сообщества. Но отметим также, что в перспективе только преодоление смерти задает параметры социальности, в которой обессмысливается труд как основа стратегии накопления и истории, тем самым угрожая инстанции банка, инстанции сбережения или «принципу реальности». И кроме того, «только преодоление смерти может быть также окончательным преодолением обмена, поскольку только в этом случае исчезло бы и разделение на различные сферы, между которыми обмен происходит – в частности – разделение на архив, хранящий культурную память и «текущий момент». Все утопии стремились к преодолению этой последней границы, и никакой утопии не удалось это осуществить» (Б.Гройс).


Применительно к рассмотрению «философии общего дела» – рекреативно-телесной литургики – небезынтересно вспомнить проект теодицеи Н. О. Лосского, ставящего вопрос о теле как символической манифестации морального зла, которое понимается как отпадение сингулярной воли от тотальности воли божественной. Другими словами, символизация морально злого связана с производством определенного типа тел: тело для Лосского выступает в качестве «метки», указывающей на меру отклонения от божественного волеизлияния. Символика морального зла представлена телами определенного типа: эта телесно-волевая эмблематика находит свое разрешение в эсхатологической ортопедии тел, в производстве «тела преображенного», а потому в реальном (историческим) времени – невозможного, просматриваемого лишь в поле визионерского опыта. Однако чистая достоверность божественного присутствия как актуальный визионерский опыт, чудесный изнутри, извне непроницаем: «Материальная природа, состоящая из взаимно непроницаемых тел, есть совокупность действий отталкивания, производимых грешными существами, отпавшими от Бога и Царства Божия. Эту область мира мы будем называть царство греха или психоматериальным царством». «Тела небожителей, то есть членов Царства Божия, должны быть глубоко отличными от наших тел... Они не нуждаются в пище, в защите от холода или жара, в половой жизни. Иными словами, у них нет биологической жизни, то есть жизни животной и растительной. Их жизнь – сверхбиологическая. Значит ли это, что они бесплотные духи, что у них нет тела, имеющего пространственную форму и чувственные качества цвета, звука, тепла и т. д.? Нет, никоим образом: телесность, имеющая пространственную форму и содержащая в себе чувственные качества, есть необходимое условие полноты жизни... Поэтому члены Царства Божия суть духи воплощенные, выражающие свою духовную жизнь в цвете, красках, пространственных формах, звуках, тепле, аромате и т. п. чувственных качествах, образующих их тело».Члены Царства Божия, будучи равны друг другу, как существа совершенные, и образующими энтелехиальное единство, служат телом друг для друга, образуя в апокалиптической перспективе вселенское «общее тело».


В пост-утопическом мире человеческое тело должно быть телом совершенным, по крайней мере на уровне идеологической репрезентации. Однако, как видно, сам проект идеального тела создан отнюдь не авангардом. Идеальное – «преображенное» – тело отражается в «общем деле» как в своем зеркале. Проект, демонстрирующий неокончательность телесной смерти, выступает как горизонт возможной идентификации и проективного праксиса. «Имманентное воскрешение» поэтому, есть не столько физическое (техническое), сколько «символическое событие производства тотального семиозиса мира» (Н.А.Грякалов).


То, что способно вызвать вопросы при реализации проекта – («реальное»), может оказываться продуктивным в сфере мысли. Развертывание мысли побуждается сопротивляющейся плотностью мира. Поэтому событие предстает как особое пневматосферическое образование. Круговорот культуры или круговорот духа: «Несводимость этого круговорота к общему круговороту жизни едва ли может подлежать сомнению. …Это заставляет подозревать существование и соответственной особой сферы вещества в космосе».


Особенно у А.Л. Чижевского окорачивается безудержная уверенность титана: эволюция органической жизни во многом детерминирована космическими излучениями. Человеческая проективность не всесильна: «В нас должна быть лишь уверенность в том, что процесс развития органического мира не является процессом самостоятельным, автохтонным, замкнутым в самом себе, а представляет собой результат действия земных и космических факторов, из которых вторые являются главнейшими, так как они обусловливают состояние земной среды». Отдаленнейшим недрам Вселенной может быть уподоблено ближайшее – тело, бессознательное, ландшафт. Событие мысли предстает как особого рода «резонатор» («Мы привыкли придерживаться грубого и узкого антифилосфского взгляда на жизнь как на результат случайно игры только земных сил. Это, конечно, неверно» – А.Л.Чижевский).


Действенность образов и проектов космизма состоит в направленности мысли на земной и космический универсум, точнее на сферу их «со-расположенности». Непосредственная проекция космизма в практику, не находя места и времени для воплощения, оказывается чаще всего утопической («космический соблазн»). Но самим фактом существования космизм свидетельствует о бытийной обращенности мысли. Интуиция соединена с переживаниями-видениями творческого первообраза. Выражением этой ориентации выступает мышление в его органопроективном смысле – том измерении сознания, где оно соединяет проект и событие. Способен же быть проект событием лишь тогда, когда содержит в себе телесно-предметные интуиции. И тот факт, что Федорову не говорили ни решительно да, ни решительно нет – так по многим позициям обстоит дело до сегодняшних дней – именно об этом свидетельствует. Для мысли проект космизма не только «остранение». В контексте современных интересов это мышление может быть названо событийным, выходящим в то же время за пределы идей интерсубъективности.


Событие конструируется, но оно же и конструирует – взаимостремление опыта и рефлексии одновременно различены и объединены. Открывающийся парадоксальный опыт относится к данностямособого рода, выходя за пределы проекта и постоянно преодолевая определенность чувственной формы. Поворот сознания вокруг события в пределе способен обнаружить не исходную заданность смысла, а лишь другое событие, возникающее здесь и теперь.


Эта тема события обращает ко всему многообразию понимания – от Dasein фундаментальной онтологии Хайдеггера, «философии поступка» М.М.Бахтина, «чистого события» как безличной до-индивидуальной сингулярности (Ж. Делез) и совозможного характера процедур понимания («единство моментов истин») Алена Бадью до «научного концепта» в трудах А.Н.Уайтхеда.Событие - место сборки. Не только сборки различных объяснений, но символического и предметного. Соответственно представление события может выступить как актуальная организации субъективности - в контексте (пост)современного сознания можно говорить о специфическом усилии представления.

 
Событие оказывается уходящим из сетей истолкования и не схватываемо ни через обращение к структуре означивания, ни через обращение к онтологии. Рефлексия предстает в постоянной корректировке собственных позиций. Ведь как только возникает опыт, говорит Жак Деррида, возникает и отсылка к чему-то иному, как-то: следу, тексту, а чтобы след оставил след, требуется помещение его в пространство мысли («опространстливание»). Рефлексия оказывается топологически связанной с опытом события.


Взаимодействие «метафор места» создает особого рода «топологическую метафизику» – в этом смысле тема события соотносима с темой « герменевтики России». Событие представляет определенность не в плане завершенности, а в плане возможности установления границ, в которых можно говорить о смысле. Философия события приближается к пределу, – может казаться, что она как бы вовсе философией перестает быть. Так критика философии Н.Ф.Федоровым говорит о необходимом начале ее событийного воскрешения. Ибо философия, подошедшая к своему пределу, выводит феномен события или существования за пределы возможностей самоконституирования смысла, – дается бытие, предшествующее смыслу или выходящее за его определенность, не совпадающее с ним и состоящее в этом несовпадении. И положение философа, оказывающегося в состоянии охваченности ужасом и чувством несовместимости мысли и мира, обращает к событию – предметные и чувственно-телесные интуиции предельно приближены к рождающимся смыслам. Под подозрением оказывается проективная мысль – требование настоящего, на это обращает внимание Ж.-Л. Нанси, состоит в развенчании или удержании под подозрением «производство смысла». Нужно иметь дело с проявлением самой вещи – истина понята в ее событийности и соотносима ни с чем иным, кроме как с нею самой: существует реальное как таковое. Опыт письма как события и опыт философии события – это создание упорядоченного и осмысленного мира, существование которого «в понятии» оказывается несостоятельным.


Космизм в целом должен быть понят как событие мысли, осуществленное в письме. Но много образность космизма делает его желанным для разнообразных контекстов, что может привести к рассеиванию космизма в интерпретациях. Космизм живет в несводимости к возможным «аналогам» («глобальная этика», «новое мышление»). Ценность образов не в том, чтоб ложиться в основание конкретно-проективных социальных стратегий: «Живи и вне всякого проекта. Живи с Федоровым». И даже не в том, чтобы ориентировать на со-бытие «космического» и «земного». Отрицаемая космистами органодеекция как принцип искусства и жизни строится на фиксации внимания на самодостаточных частях и деталях; природа же возвышаемой космистами органопроекции иная – быть мыслью-событием, где все действия, все явления и события и все существа становятся сознательными членами своего носителя, осуществителями поставленных им себе задач. Космизм выступает как предельное событие мысли.

http://www.intelros.ru ( А. А. Грякалов " Русский космизм и философия события ( образ-проект-событие)")


« Назад

Хиты

В России начались испытания аппарата «Луна-25»
В России начались испытания аппарата «Луна-25»
Российские специалисты начали испытания аппарата «Луна-25» («Луна-Глоб»), который в 2019 году должен приступить к изучению спутника Земли. Об этом в ходе выставки Paris Air Show-2015 в Ле-Бурже РИА Новости сообщил представитель «Объединения имени Лавочкина», представившего там макет аппарата. 
Первый в истории частный спутник на солнечном парусе вышел на орбиту
Первый в истории частный спутник на солнечном парусе вышел на орбиту
Разработан и построен он был на деньги некоммерческого Планетарного общества США, объединяющего энтузиастов исследования дальнего космоса. 
Роскосмос отложил оглашение результатов расследования аварии «Прогресса»
Роскосмос отложил оглашение результатов расследования аварии «Прогресса»
Роскосмос продлил на неопределенный срок работу комиссии по расследованию причин произошедшей 28 апреля 2015 года аварии транспортного грузового корабля (ТГК) «Прогресс М-27М».